Рассказ Владимира Губского «Юбилей»

Автор рассказа Владимир Губский

Автор рассказа Владимир Губский

Полушкин был зван на юбилей к другу детства Юрию Николаевичу, с которым они в юные годы приятельствовали, жили в одном дворе, учились в одной школе, играли на мандолинах в клубном струнном оркестре; а ныне обитали в разных регионах, виделись раз в год, когда Юрий Николаевич приезжал со своим семейством на малую родину, чтобы навестить могилы родителей, порыбачить на Маркуше, попить местного самогону и вспомнить под баян свою комсомольскую юность.

Разные условия жизни, в которых оказались бывшие соседи, выражались и в разных коммунально-бытовых удобствах. И, хотя электричество освещало их из единой энергосистемы страны, плата тоже была разной.

Жизненные дороги старых друзей, вновь пересекшиеся в первую субботу июля на даче Юрия Николаевича, неподалёку от которой располагался небольшой, когда-то текстильный городок с недавним матриархальным прошлым и другими пережитками бурной  перестроечной эпохи, были не похожи одна на другую, как и множество человеческих судеб, несущихся в неумолимом потоке времени и живой природы.  Жизнь эта, всасывающая человека в свой водоворот, перемалывающая, дробящая его безупречную биографию на части: эпизоды и факты, события и поступки, преступления и наказания, утраты и расставания; выбрасывает  его порою из своих глубин, давая человеку  возможность осмотреться, ощупать себя с головы до ног и  потереть нажитые годами ушибы и ссадины уже поношенного, но ещё вполне пригодного для продолжения биографии, собственного тела.

И нет в том упрёка, что возникает у человека желание как-то обозначить, отметить и подытожить прожитый безвозвратно период жизни своей, вспомнить ещё раз далёкое прошлое, встретиться с друзьями детства, пригласить коллег по работе, соседей по гаражу и посвящённых в тайны человеческой свободы, банных сидельцев.

Жизнь Юрия Николаевича катилась по бездорожью страны бесконечным автопробегом, приподнимая на короткое время придорожную пыль, преодолевая подъёмы и спуски – так, как и положено было проходить жизни в нормальной советской семье доперестроичного периода.

Биография Юрия Николаевича складывалась из обыкновенных событий: школа, комсомол, танцы, армия, институт, любовь,  создание семьи, вступление в партию, работа, фотографирование на доску почёта, направление в командировку в страну, где выполнял свой интернациональный долг наш ограниченный контингент.

Благополучное возвращение на Родину и покупка японского музыкального центра совпали с другими заметными событиями в мире. Развал и хаос в стране, наступивший в начале девяностых, сглаживался стабильностью и относительным благополучием в семье. Строительство дачи и периодический ремонт машины поддерживали энтузиазм семейного существования и придавали стимул движения к совершенству в наступивших смутных временах. Последующие два пожара, случившиеся на даче по неосторожности самого Юрия Николаевича, только сплотили и без того крепкие семейные узы.

В этих будничных, повседневных хлопотах Юрий Николаевич как-то незаметно для себя перестал быть членом руководящей и направляющей партии, и приобрёл право иметь своё, независимое на все случаи жизни мнение, которым активно пользовался даже в те дни, когда посещал суточные бани. Он очень уважал эти водно-оздоровительные учреждения за тот демократический, жаркий и свободный дух, который ещё с допетровских времён парил под их низкими, захлёстанными потолками. Этот дух свободы и неуёмная жажда непознанного стали отличительной чертой характера Юрия Николаевича.

Таким образом, к своему юбилею подошёл он вполне состоявшимся, благополучным человеком с чистой душой и телом, мастером своего дела, верным семьянином, заботливым отцом и счастливым дедом, окружённым всеобщим уважением родных и друзей.

Иначе сложилась судьба правого защитника дворовой команды Полушкина. Солнечным, бесконечно длинным в томительном ожидании днём, в середине цветущего месяца мая, во вторник, покачиваясь в маленьком, почти игрушечном, зелёном вагончике узкоколейной железной дороги, он, высунувшись до пояса в открытое окно, с восторгом вдыхал сладко-дурманящий, знакомый с детства запах торфяных полей, любовался монотонным болотным пейзажем с низкорослыми кривыми берёзками, заброшенными и заросшими высокой травой старыми торфяными картами с обвалившимися берегами дренажных канав. Он возвращался из армии весёлый и улыбающийся в ушитом по-дембельски мундире нового образца, с лёгким сердцем и чувством исполненного долга. На вокзале его встретила сестра Татьяна, и едва он успел с ней обняться и поздороваться, как узнал, что умер отец-фронтовик, не дождавшийся двух дней до возвращения сына. И попал солдат прямо с поезда на похороны, и с этого дня завершился для него безоблачный период жизни. Сестра через год вышла замуж и уехала с мужем сначала на Волгу, затем ещё дальше – в Сибирь, а ещё через год или чуть более заболела мать, простудившись дождливым днём на уборке картошки в подшефном колхозе. На Пасху мать умерла.

Одинокая жизнь незаметно вползала в жилище Полушкина и располагалась по-хозяйски: развешивалась по углам лохмотьями паутины, оседала на полу сизым слоем пыли, пугающе перезванивалась пустой стеклотарой под столом, била в нос едким кошачьим запахом у двери и гнездовалась клоками шерсти на продавленном диване. Не поливавшийся много лет цветок в эмалированном, облупившемся местами ночном горшке, самомумифицировался и стоял, забытый на подоконнике, напоминая о бренности всего сущего в этом мире. Даже уличный фонарь, светивший в полсилы, устал качаться на ветру и освещать пустой двор со сломанными скамейками, погас за ненадобностью.

Полушкин не вёл счёта годам, просто поднимался по утрам с соседскими петухами, шарил на столе и в старом, от родителей оставшемся холодильнике, на предмет подхарчиться, заваривал в коричневой кружке чай, засыпая его через край из маленькой мятой зелёной пачки,  напоминающей детский кубик, с чёрной этикеткой, на которой витиеватыми буквами было написано «Чай грузинский», и кружил ложкой в горячей воде, вылавливая, не желающие тонуть черенки чайных веток. Не дождавшись, пока чай, как следует, заварится и, не успев подумать о предстоящем дне и смысле собственной жизни, выпивал его залпом, и брёл вместе с такими же, как он, работягами в механический цех к своему штамповочному станку.

Станок Полушкин лелеял, ухаживал за ним как кавалер за барышней, протирал ручки и кнопки управления, полировал ветошью подвижные части и агрегаты, подмазывал ползуны и направляющие поршни, тщательно подметал вокруг станка, и отвозил в отвал, по окончанию смены, вдрызг изрешечённые листы просечки. Станок был единственным и верным другом. Каждое утро, когда электроэнергия вливалась в его жилы и провода, он начинал тихо гудеть, постанывать, повышая и понижая тональность, делать пробные вздохи; потом, почувствовав в своей пасти положенный на язык тонкий лист железа, начинал работать  тяжёлой и зубастой челюстью, пережёвывая и пробивая насквозь в решето, свежую добычу. Скатывались по жёлобу в поддон похожие друг на друга, как две капли воды, тёплые металлические фигурки и радовали глаз мастера схожестью своих размеров и аккуратностью контуров, а главное – своей полезностью в каком-то большом общем деле.

Полушкин любил свою работу потому, что любить ему больше было некого и нечего. Домашняя, звенящая в ушах тишина и безлюдность  существования в пустой квартире пугала Полушкина, и он старался найти себе какое-то занятие по душе. Летом было проще – отвлекала рыбалка на старых торфяных карьерах, артельный, или, как теперь говорят, корпоративный сенокос в период длинного, на всё лето отпуска, в августе – грибы и клюква, а в сентябре – поездки в соседний умирающий колхоз на уборку картофеля. Из колхоза Полушкин всегда привозил себе до двух мешков отборной картошки, поэтому  свой овощ сажать перестал и запустил, забросил, ещё родителями его отбитый у целины, освоенный, и ежегодным трудом и потом доведённый до идеального состояния лёгкости и плодородия участок.

Так бы и топала по пыльной дороге эта серая, однообразная жизнь одинокого человека в лучшие годы его молодости и эпохи застоя страны Советов, если бы субботним вечером не постучалась к нему в дверь такая же, в одиночестве погибающая соседка Зойка.

И сложилась новая ячейка общества! И жизнь эта долбёжная, пустая и никчёмная будто ускорила свой водоворот, подхватила, понесла своим извечным потоком молодых и счастья не познавших людей. Всё преобразилось в квартире Полушкина: выпрямились и заиграли новыми обоями стены, выскреблись, покрылись  эмалью и пёстрыми половиками полы, истощился кошачий запах, промылись света не видавшие окна и наполнили обновлённое пространство жилища смыслом и содержанием. Прошло немного времени – и вот уже детские голоса и смех зазвучали под потолком с абажуром, и лица на портретах родителей, ставших заочно бабушкой и дедушкой, засветились тихой, спокойной радостью.

И стало! Стало, наконец-то, что-то складываться в жизни простого русского мужика. Улыбнулось и ему человеческое счастье. Продолжился род, не прервалась веками сохраняемая ниточка – от отца к сыну, не умрёт накопленное мастерство трудового человека, не останется страна без защитника и не ступит враг на землю его.

Но выстраданное, налаженное и хрупкое благополучие было недолгим. Завершались выводом ограниченного контингента светлые, беззаботно-спокойные годы застоя. Страна вступала в новую, никому неведомую эпоху перемен.

Спал в семейной постели под тёплым, руками жены стёганным лоскутным одеялом умелый токарь и штамповщик Полушкин и не знал, что далеко-далеко, за большим океаном, в процветающей под солнцем стране уже было давно продумано, подсчитано, внесено в планы, и за него, Полушкина, решено дальнейшее перспективное существование его самого, его семьи и детей, и всего, забытого Богом среди торфяных топей посёлка, а вместе с ним, и всей страны, некогда большой и могучей. Жил Полушкин терпеливой,  натуральным хозяйством заполненной жизнью, и не ведал, что даже купленный в районном «Промторге» в кредит новенький, пропитанный ароматной смазкой, гладкий, как плечи жены, долгожданный, и ещё недавно несбыточной мечтой казавшийся двухцилиндровый мотоцикл «ИЖ», уже ничего не сможет изменить в надвигающейся извне череде событий.

Радостно, с затаённым ожиданием перемен к лучшему воспринимал народ первые шаги нового времени, осваивал азы «нового мышления», действуя, как учила партия, снизу – навстречу тем, кто действовал сверху. Дружно поддерживались решения партии о борьбе с пьянством, как когда-то дружно боролись всем миром с религией. Вырубались заботливыми руками выращенные и сберегаемые сортовые виноградники, исчезли с прилавков качественные вина, освободив место неизвестно откуда привезённому спирту «Роял», от которого быстро перетравились особо пьющие элементы первой волны. Русский квас, приказав долго жить, уступил место новым, почти безвредным газированным напиткам в непривычно больших пластиковых бутылках, вмиг заполнивших все урны, свалки, скверы, леса и пляжи страны.

Ещё продолжали работать предприятия и заводы, ещё ходил привычным маршрутом по утрам работный люд, но всё чаще в священные для каждого трудящегося человека дни аванса и получки стали происходить задержки и перебои с выплатой средств к существованию населения.

Родившемуся после войны поколению, не нюхавшему за всю свою жизнь пороху и не познавшему голода и холода лагерей, не проливавшему слёз по поводу кончины вождя, вдруг стала приходить в пугающих своей очевидностью догадках мысль, что и на его долю что-то да выпало из бед и напастей этого страшного века.

Проснувшись, как всегда затемно, Полушкин растолкал жену и, соскользнув с кровати в поставленные с вечера валенки, принялся растапливать печь, чтобы вернуть домашний уют в его вчерашнее состояние, но прибитое на стене радио сообщило, что так, как было вчера – уже не будет. Не стало Родины, в которой когда-то Полушкин родился, и которая называлась Советский Союз, а есть  отдельные,  независимые государства с непривычным, костляво-отпугивающим названием – СНГ. Но самым неожиданно-предательским и огорчительным известием для Полушкина было то, что и Крым, где навсегда осталась лежать левая нога его отца, в мае сорок четвёртого освободившего Севастополь, тоже теперь не его Родина.

На работу Полушкин не пошёл, не было желания, да и смысла тоже не было. Уже полгода не получал он зарплату, маленькие железные детали, которые он штамповал изо дня в день, давно уже были никому не нужны, и оставались лежать под станком тяжёлой ржавеющей пирамидой.

      Сократив постепенно квалифицированных рабочих, предприятия умирали, банкротились, переходили в частные руки. Рабочие, чтобы не умереть от голода, кто мог, приторговывали барахлишком, другие вернулись к натуральному хозяйству, оживили заброшенные огороды, засеяли родительские наделы и спасались плодами от рук своих.      Перебиваясь отдельными заработками, сезонными промыслами и работой на своём огороде, пережил, преодолел Полушкин смутное время. Подросли дети и покинули родительское гнездо.

Ещё весной, во время очередного визита Юрия Николаевича в родные болота, получил Полушкин приглашение на юбилей друга детства, давно уехавшего из обречённого на вымирание посёлка в большие города, в большую жизнь, но не потерявшего ещё связь с малой родиной.

Выдернутый из родного, дремотного угла, где осталась заботами умаявшаяся жена, скудная, не выплачиваемая месяцами зарплата, давно не замечаемые им и поблёкшие за годы совместной жизни обои, и оказавшись в иной – сытой, шумной и оживлённой обстановке улыбающихся мужчин и нарядно одетых женщин, которых он не знал; Полушкин впал в состояние оцепенения, и только бессознательно  улыбался этим мужчинам и женщинам, а более всего еде, бесстыдно стоявшей перед ним на столе в широких тарелках, блюдах, подносах, салатницах и вазах. Вид еды был соблазнителен и, как дамы лёгкого поведения, смущал Полушкина – он не знал как вести себя в этом море соблазнов, поглядывал по сторонам, горячо и смущённо благодарил, когда расторопная соседка отделяла в его тарелку порцию «оливье». В ответ, он, как кавалер, ухаживающий за дамой, вплёскивал в подставляемый ею бокал водку.

Многочисленные салаты, горячие и холодные закуски, бьющие в нос острым запахом и видом своим вызывающие слюну маринады и соления, придающие оптимизм настроению мясные нарезки, сдобные домашние выпечки, пироги с грибами и капустой покрывали всю поверхность огромного, по трём сторонам поставленного стола. Посреди всего этого веселья обетованными островами возвышались главные блюда с жареными поросятами, тушёными утками,  запечённой, украшенной зеленью петрушки, белорыбицей и совсем уже будничными горками румяных куриных окорочков. В высоких многоярусных вазах вальяжно, как коты на завалинках, возлежали, лоснясь боками и дожидаясь финала, фрукты. Ротой почётного караула выставилась вдоль стола счёта не ведающая шеренга разномастных бутылок с вином, водкой, шампанским и коньяком.

Полушкин подтягивал к себе одну за другой глубокие тарелки с едой, перекладывал их содержимое в свою, бережно, как сапёр, брал вилкой малую часть и с наслаждением проглатывал свалившееся богатство. Обгладывая куриные ножки, он в полглаза поглядывал на жареного поросёнка, как смотрит сторож на амбарный замок, скользил взглядом по бугристой спине длинной рыбины, почему-то вспомнив своего кота, а заодно и жену, оставленных дома.

      – Человек из еды живёт, —  заключил Полушкин и, успев вместе со всеми воткнуть вилку в румяную, глянцевой корочкой покрытую спину поросёнка, потащил в свою тарелку удачно выхваченный кусок.

Пил Полушкин мало, оставляя  в истощённом желудке место для еды и надеясь, что выпить он, сможет и завтра. Речи гостей, обращённые к осоловевшему юбиляру, Полушкин не слушал, целиком поглощённый едой. Не мог он, да и не пытался, в безысходной жизни своей нахлебавшийся всякого лиха, устоять от греха – чревоугодия. Полушкин ел, пережёвывая полезный продукт, услаждая все клеточки своего уставшего организма, и понимая, что делает он правильное дело, в котором нельзя отвлекаться и отставать. Хозяин стола, вконец уже охмелевший от лестных поздравительных речей, всеобщего внимания и, свалившейся разом, всенародной любви, начал излучать невидимый простому смертному и занятому едой человеку, голубоватый свет. Как известно, натощак и песня не поётся – и вот уже бывалый баян, пробно хмыкнув на коленях хозяина, выгнул спину, изрыгнул веселящий звук, и полетели пальцы по кнопочкам.

Три дня харчевался Полушкин у друга, жил как у Христа за пазухой. Такой красивой жизни не было у него давно, а скорее всего, вообще никогда не было. И хватило этих дней для того, чтобы зародились в душе Полушкина вечные вопросы о смысле и никчёмности человеческой жизни в забытой всеми болотной дыре и по прошествии впустую потраченных лет.

  – Эх, молодость, лучшие годы, надежды! Всё… Всё – коту под хвост, — думал Полушкин, возвращаясь домой рейсовым автобусом. – И уже не успеть, не сделать, не достичь, не заработать! Не пожить как человек, ничего не увидеть! Что за жизнь эта проклятая? Что за жизнь!

И случилось то, чего боятся все жёны – по возвращении из города муж запил. Сорвался, не устоял перед обидой за жизнь свою растудытную, за счастье, которого не дал жене и детям своим, разлетевшимся из родительского гнезда в поисках лучшей доли. Запил русский работящий мужик, запил с горя, потому что не находил, не видел выхода из униженного своего положения. Не знал, как разорвать эти проклятые, скрутившие его по рукам и ногам путы, не дающие ему почувствовать себя хозяином своей судьбы, хозяином в своём доме и в своей стране!

П.С.   Отпраздновав юбилей друга детства и, возвратившись обратно в умирающий родной посёлок, в квартиру с измождённой в трудах женою и вечно голодным котом, Полушкин от прозрения своего фактического момента запил горькую, и через неделю был уволен с работы новым хозяином механических мастерских.                        

 01.01.2013г.

Комитет по культуре использует интернет в Ивантеевке от провайдера Ивстар.